Жил да был старый торговец деревянными башмаками. Бродил он по городам и весям, гоня перед собой дряхлого, худущего, облезлого осла, навьюченного двумя корзинами с башмаками всех размеров.
Осел на перекрестках останавливался, и хозяин начинал выкрикивать:
— Башма-а-аки! Хозяйки, кому башма-а-аки?
Откуда только брался у него такой зычный голосище? И, словно его крика было мало, тут же раздавался рев осла:
— И-а! И-а! И-а!
И в довершение всего им принимались вторить дети:
— ...Ма-а-аки!.. И-а! И-а!.. Ма-а-аки! И-а! И-а! Кто хохотал, кто злился. Но разве помешаешь
бедному старику зарабатывать на жизнь?
— Чтобы нам не слышать больше этих криков, — пришло кому-то в голову, — купим у него все башмаки, и пусть уходит.

Жил-был король. Всегда и везде он ходил пешком, коней боялся и объяснял это так:
— Конь — он же зверь, а от зверей лучше подальше.
За это подданные прозвали его Благоразумным королем.
Беда только, что вместе с ним приходилось ходить пешком и министрам, и всей королевской свите.
И когда Благоразумный король бодро вышагивал своими крепкими ногами, министры и свита, вконец загнанные и взмыленные, ворчали сквозь зубы:
— Черт бы побрал ноги Его Величества! Наконец самый старый министр не выдержал
и пошел за помощью к волшебнику.
— Волшебник, добрый волшебник, наколдуй мне какую-нибудь диковинку: скажем, стульчик, чтоб ходил сам и седока слушался.

У одного крестьянина было пятеро сыновей. Когда родился первый, он весело сказал:
— Назовем-ка его Хлебом, авось к добру! Когда второй на свет явился, крестьянин чуточку подумал, а потом смиренно произнес:
— Назовем его Винцом, авось к лучшему!
Минул год, и народился третий. Поглядел крестьянин на него — малыш был белокурый — и сказал:
— Этот появился уже с именем, он будет Маслом.
Четвертый уродился рыжий-рыжий, и отец, не долго думая, сказал:
— И этот уже с именем: пускай зовется Уксусом.
Когда свет увидел пятый сын, крестьянин воскликнул, усмехаясь:

У одной бедной женщины была дочка, чумазая, черная, как негритенок. Мать мыла ее по четыре, по пять раз в день, да все напрасно — девочка не становилась чище; ее кожа, особенно на руках, выделяла темную жидкость, и к чему бы она ни прикоснулась, оставались черные пятна. Бедная мать иногда просто в отчаяние приходила.
Соседки прозвали девочку Головешкой, в конце концов и мать свыклась с этим прозвищем и тоже звала дочь Головешкой.
Головешка была живой, приветливой, и все ее любили. Но она сердилась, когда ее так называли соседские дети.
— Головешка, иди бегать с нами наперегонки!
— Вот я вам покажу «Головешка»!
Она бросалась за ними, догоняла, проводила ладошками по лицу — и они становились чумазыми, словно дети угольщика.
Детишки поднимали визг, плакали, но их матери заступались за девочку.

Жил да был сказочно богатый принц. Ему едва-едва исполнилось двадцать лет, и от отца он унаследовал множество замков. Не было у него ни братьев, ни сестер, ни родственников; после смерти матери переехал он в замок, где родился, который по этой причине считал самым прекрасным во всех своих владениях. Целыми днями принц заставлял слуг переносить великолепную старинную мебель из одной залы в другую, с одного этажа на другой.
Ему ничего не стоило приказать:
— Это — туда! Это — сюда! Это — вниз! Это — наверх!
У бедных слуг к вечеру руки и ноги отнимались от усталости. В конце дня после всей этой суматохи принц тоже чувствовал себя утомленным. Он ложился на большое старинное кресло, вытянув ноги, скрестив руки на груди, и размышлял до поздней ночи, жениться ему или нет.

Жила-была вдова средних лет, хозяйка дешевого трактира. Готовила она отменную похлебку с лапшой, чечевицей и фасолью, приправленную салом, подавала хлеб, салат, сыр, творог, а тому, кто попросит, — рыбу, вино, фрукты, орехи, инжир — однообразное меню, что и говорить, зато тщательно приготовленное из свежих продуктов. Трактир у нее никогда не пустовал. Каждого посетителя хозяйка обязательно предупреждала:
— Учтите, мы в долг не кормим!
И вовсе не от бессердечности. Посудите сами, не умирать же с голоду, готовя для других. Да и надо было позаботиться о горбатой дочери, разносившей еду посетителям. На этом деле много не заработаешь.

Жил-был мальчик, прирожденный шут.
Никто не мог смотреть на него без смеха. Голова грушей, волосы ежиком, гримасничает и кривляется, будто заводной.
Мало того, этот буратинка издавал неведомо как — то ли горлом, то ли животом — невероятные звуки. И вдобавок он дергался, словно его щипали, подпрыгивал, кружился волчком, вдруг замирал и с уморительной серьезностью смотрел окружающим в глаза, а те хватались за живот от смеха и в изнеможении просили:
— Да будет тебе! Будет, Инжироежка! А он никак не унимался.
И знаете, за что его так забавно прозвали? За то, что, когда поспевал инжир, он целыми днями глотал на спор эти плоды.
— Проглочу на спор хоть двадцать, хоть сотню инжирин за один присест! Инжир ваш, рот и живот мои! Если проиграю, плачу сольдо! Вот оно, полюбуйтесь!
И показывал монетку.

Жили-поживали крестьянин и его жена: он работал на поденщине, она пряла и ткала. Малыш их был на удивление всем соседям. Грудь он не брал уже несколько месяцев, и мама, одев его, умыв и причесав, сажала в уголке на старенькое одеяло и приговаривала:
— Малыш ты мой, малыш, как королевич ты сидишь.
А тот расставит ножки, положит ручки на колени и не шевелится. Ему нравилось смотреть, как вертится и скачет мамино веретено, и только по глазам его было ясно: он не кукла.
— И не смеется никогда, кума? — спрашивали соседки.
— Никогда!
— И не плачет никогда, кума?

Жил-был король со странными причудами. Одна нога у него от рождения была короче, и он прихрамывал. Придворные из подобострастия тоже прихрамывали. Однако стоило Его Величеству оказаться в городе и увидеть обыкновенных прохожих, как у него портилось настроение, и однажды ему пришло в голову издать указ: «Под страхом смертной казни повелеваю всем моим подданным, будь то мужчина или женщина, прихрамывать».
И все подчинились. С Колченогим королем, как его прозвали в народе, шутки плохи, а каждому хотелось сохранить голову на плечах. Только одна старушка ничего не боялась и, как нарочно, часто ходила перед дворцом не прихрамывая, прямая, словно жердь, несмотря на свой преклонный возраст.
— Неужто вы головой не дорожите?! — удивлялись люди.
— А мне не страшно. Одну отсекут, другая вырастет, у меня большой запас.

Жила-была бедная женщина, которая кормилась своим трудом. Приехала она в деревню, где никто ее не знал, сняла там комнатенку на первом этаже и не покладая рук с утра до вечера трудилась: пряла, ткала и шила, кто ей что закажет.
Треть небольших своих доходов она тратила на жизнь, а остальное приберегала. Обходилась она малым: ломтик хлеба, к нему — кусочек сыра или луковка да водицы вдоволь — вот и обед; то же самое на ужин: ломтик хлеба, кусочек сыра или луковка, водицы вволю — и больше ничего.
За это и прозвали ее соседки кумой Муравьихой.
Несмотря на бедность и усталость, кума Му-равьиха всегда была в хорошем настроении.
— Куда же вы деньги деваете, кума Муравьи-ха?
— Скоплю достаточно - сделаю яичницу.

Жил-был король, который постоянно говорил:
— Нет меня несчастнее на свете!
— Чего вам не хватает, Ваше Величество!
— Всего хватает, да есть еще и такое, от чего не знаю, как избавиться.
— Что же, Ваше Величество?
Этот вопрос оставался без ответа. Король лишь качал головой и, скрывая слезы, удалялся в ту часть дворца, куда он никому не разрешал входить.
Все знали, что в покоях этих жил королевич, но и для министров, и для придворных оставалось тайной, почему мальчика держат взаперти. Десять лет прошло, как умерла королева. При ее жизни люди говорили, что она прячет сыночка от дурного глаза. Но королева умерла, а король по-прежнему скрывал королевича.

Жил-был бедняк с женой и дочерью, зарабатывал он продажей сладкого горошка — люпина.
Каждое утро нагружал он холщовые переметные сумы с люпином на осла и ходил по улицам, протяжно выкрикивая:
— Сла-а-а-адкий горошек! Люпи-и-ин! Покупайте люпи-и-ин!
А мальчишки бежали следом, без единого сольдо в кармане, и дразнили.
— Купите горошек! Сладкий люпин! — заводил кто-нибудь из них, а остальные подхватывали хором:
— Стоит полсольдо стаканчик один! Торговец люпином, бывало, то рассмеется, а
то и рассердится на них, особенно когда покупателей раз два и обчелся, да еще сосед незадачливо пошутит:
— Неужто и впрямь стакан за полсольдо? Торговец отмалчивался и шел своей дорогой.
— Сла-а-а-адкий горошек! Люпи-и-ин! Покупайте люпи-и-ин!

Жил-был старик купец, который разбогател на подозрительных торговых сделках и заважничал.
— За деньги купишь все, и счастье тоже, — говаривал он. Потому и взял себе в жены девушку красивей всех в округе, хоть и бедную. Радовался купец, что все ему завидуют.
Родилась у них дочка. Кто ее ни увидит, похвалит:
— Вырастет красивей мамы!
Купец был вне себя от счастья и с утра до вечера любовался малюткой, сидевшей на руках у матери или спавшей в колыбельке.
Как-то ночью проснулся он от странных звуков.
— Ты слыхала?

Жил-был вдовый медник с двумя дочерьми: старшая — белокурая красавица, высокая, стройная, да такая надменная, что и подойти страшно, а младшая — дурнушка, но милая, скромная, добрая, взглянешь на нее мельком, перемолвишься словом — и сразу она по сердцу придется.
Отец не скрывал, что гордится старшей и любит ее больше. Целый день медник стучал молотком по котелкам, кастрюлям, сковородкам — наковальня была вбита в пол у входа в мастерскую. Не отрываясь от дела, он перекидывался шутками с соседями. Иные спрашивали:
— Когда, медник, дочерей замуж выдадите?
— Скоро. Старшая принцу достанется, а младшая — любому, кому глянется.

Жил-был король, у которого с тех пор, как перенес он тяжкую болезнь, все вызывало страшную тоску. Чего только не делали министры, чтобы разогнать ее!
Но стоило им заговорить о государственных делах, как он устало отвечал:
— Сами разберитесь! Сами! А меня не трогайте.
Конечно, это не могло не нравиться министрам, но нередко они бы предпочли ответственности избежать: кто их знает, этих королей! И потому пускали в ход все средства, чтобы вернуть его к активной жизни.
Сидя с ним, они рассказывали разные истории, анекдоты и даже, будто маленькому, сказки.
Но король их слушал неохотно, почти тотчас начинал зевать. Сначала из приличия он прикрывал рукою рот, но потом, откинув голову на спинку трона, давал себе волю: