В некоем царстве, не в нашем государстве жила старушка-вдова; у ней было два сына умных, а третий дурак. Стала мать помирать, стала имение отказывать — кому что, и просит умных:
- Не обделите, сынки, дурака; было бы всем поровну!
Вот старуха померла, умные братья разделили все имение меж собой, а дураку ничего не дали. Дурак схватил покойницу со стола и потащил на чердак.
- Что ты, дурак! — закричали на него братья. — Куда поволок?
А дурак в ответ:
- Вы двое все добро себе забрали; мне одна матушка осталась!
Втащил наверх и принялся кричать во все горло:
- Люди добрые, поглядите — матушку убили!
Братья видят — худо дело! — и говорят ему:

Жили-были старик да старуха. У старика со старухою было три дочери. Старшую дочь старуха не любила (она была ей падчерица), почасту ее журила, рано будила и всю работу на нее свалила. Девушка скотину поила-кормила, дрова и водицу в избу носила, печку топила, обряды творила, избу мела и все убирала еще до свету; но старуха и тут была недовольна и на Марфушу ворчала:
- Экая ленивица, экая неряха! И голик-то не у места, и не так-то стоит, и сорно-то в избе.
Девушка молчала и плакала; она всячески старалась мачехе уноровить и дочерям ее услужить; но сестры, глядя на мать, Марфушу во всем обижали, с нею вздорили и плакать заставляли: то им и любо было! Сами они поздно вставали, приготовленной водицей умывались, чистым полотенцем утирались и за работу садились, когда пообедают. Вот наши девицы росли да росли, стали большими и сделались невестами. Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается.

Жил-был старик да старуха. Пришел бурлак и просится ночевать. Старик пустил:
- Пожалуй, ночуй, только с таким уговором, чтобы всю ночь сказки сказывал.
- Изволь, буду сказывать.
Ну, вот хорошо; полез старик с бурлаком на полати, а старуха сидит на печи — лен прядет. Бурлак и думает про себя:
- Дай-ка, разве подшутить над ним! — и оборотил себя волком, а старика медведем.
- Побежим, — говорит, — отсюда, — и побежали в чистое поле. Увидал волк старикову кобылу и говорит:
- Давай съедим кобылу!
- Нет, ведь это моя кобыла!
- Ну да ведь голод не тетка!

Посеял мужик рожь, и уродил ему господь на диво: едва мог с поля собрать! Вот перевез он снопы домой, смолотил и насыпал и думает:
- Теперь-то стану жить, не тужить!
И повадились к мужику в амбар мышь да воробей; каждый божий день раз по пяти слазают, наедятся — и назад: мышь юркнет в свою норку, а воробей улетит в свое гнездо. Жили они вдвоем так-то дружно целые три года; все зерно приели, остается в закроме самая малость, с четверик — не больше. Видит мышь, что запас к концу подходит, и ну ухитряться, как бы воробья обмануть да всем достальным добром одной завладать. И таки ухитрилась; собралась темною ночью, прогрызла в полу большущую дыру и спустила в подполье всю рожь до единого зернышка.
Поутру прилетает воробей в амбар, захотелось ему позавтракать; глянул — нет ничего! Вылетел бедняжка голодный и думает про себя:
- Обидела, проклятая! Полечу-ка я, добрый молодец, к ихнему царю, ко льву, стану просить на мышь — пусть он нас рассудит по правде.

Жил-был крестьянин, у него было два сына: меньшой был в дороге, старшой при доме. Стал отец помирать и оставил сыну при доме все наследство, а другому ничего не дал; думал, что брат брата не изобидит. Как отец-то помер, старшой сын его похоронил и все наследство у себя удержал. Вот приезжает другой сын и горько плачет, что не застал отца в живых. Старшой ему и говорит:
- Отец мне все одному оставил!
И детей-то у него не было, а у меньшого был сын родной да дочь-приемыш.
Вот старшой получил все наследство, разбогател и стал торговать дорогими товарами; а меньшой был беден, рубил в лесу дрова да возил на рынок. Соседи, жалея его бедность, собрались и дают ему денег, чтобы он хоть мелочью торговал. Бедняк боится, говорит им:
- Нет, добрые люди, не возьму я ваши деньги; неравно проторгуюсь — чем я вам долг заплачу?
И уговорились двое соседей как-нибудь ухитриться да дать ему денег. Вот как поехал бедный за дровами, один из них настиг его окольной дорогой и говорит:

В некотором царстве, в некотором государстве жил в деревушке старик со старухою; у него было три сына: два — умных, а третий — дурак. Пришло время старику помирать, стал он деньги делить: старшему дал сто рублей и среднему — сто рублей, а дураку и давать не хочет: все равно даром пропадут!
- Что ты, батька! — говорит дурак. — Дети все равны, что умные, что дурак; давай и мне долю.
Старик дал и ему сто рублей. Умер отец, похоронили его. Вот умные братья собрались на базар ехать быков покупать; и дурак поднялся. Умные купили быков, а он кошку да собаку привел. Через несколько дней старшие братья запрягли своих быков, хотят в дорогу ехать; смотря на них, и меньшой собирается.
- Что ты, дурак! Куда собираешься? Али людей смешить?
- Про то я знаю! Умным — дорога, и дуракам — путь не заказан.

Чудесный поцелуй.

Калистрат, слегка ошалевший от воплей ангелов и козлоногих из свиты Микулаша, перешел к двери, из-за которой раздавался уверенный и спокойный голос профессора Кулеминой. Он поднял глаза на дверную табличку с названием "круглого стола", который она проводила, и прочел: "Доминирование реальности над вымыслом в аспекте фольклоризации праздничных персонажей".
Успокаивающе звучал голос профессора Кулеминой. Словно ручеек лилась ее речь. И Калистрат заслушался, с изумлением узнав о том, что почти каждый новогодний покровитель, оказывается, имеет реальных предков. Предками итальянского Бабо Натале и многочисленных французских дедушек, например, до сих пор считают средневековых странствующих жонглеров. Такие жонглеры развлекали публику, показывая цирковые номера с горящими булавами, и пели лучшие песни на празднике. Предшественник испанского папы-Ноэля - бродячий продавец детских игрушек, который привозил своих кукол на повозке, запряженной крошечной лошадкой. В его руках марионетки или куклы "би-ба-бо" оживали, разыгрывая удивительные сказочные представления...

"Круглые столы" и замочная скважина.

Калистрат, стараясь ступать как можно тише, прокрадывался по коридору мимо закрытых и полуоткрытых дверей аудиторий. В этих вожделенных аудиториях проводились послеобеденные заседания - так называемые "круглые столы", посвященные какой-либо теме, заявленной в программе конференции. За каждой дверью - свои лекции, свои чудеса, новости, споры, доклады, вопросы и ответы, диспуты, диалоги и монологи, обсуждения. Калистрату страсть, как хотелось побывать на каждом из проходящих здесь заседаний! Но если учесть приказ Алины Петровны - "безвылазно сидеть на кафедре у телефона!", можно было догадаться, как сильно рисковал юноша, самовольно ослушавшись начальницу.
- Итак, тема круглого стола - "Девиации выбора новогодних подарков как причина последующих неприятностей", - разглагольствовала в первой аудитории дородная Светлана Пафнутьевна, - надо ли говорить, что обычаю дарить новогодние подарки более трех тысяч лет. Еще в пирамидах Египта периода Нового царства находили вазы ливийской эпохи. Может быть, представитель Египта подскажет мне надпись, украшавшую эти вазы?

В столовой.

После окончания торжественной части был объявлен перерыв, и гости веселой оголодавшей вереницей, вертя в руках розовые талончики на обед, потянулись в столовую. Однако каким же было изумление пришедших, когда они увидели, что у стойки на высоком табурете уже восседал первый посетитель. Неторопливый финн Йолопукки томно поглядел на них и, отодвигая в сторону пятый по счету стакан в подстаканнике, медлительно промолвил:
- Коллеги-и, я сижу здесь уже полтора-а часа. Сколько можно? - Речь его приукрасилась вяленьким темпераментом, - это возмутительно-о! Вы не подскажете, когда-а, наконец, начнется торжественная часть?
- Тормоз наш прибыл! - Издевательски сообщил остальным Клаус.
- Йолопукки, вах, опомнился! Торжественная часть только что закончилась, - прокричал Турахон, который не умел разговаривать тихо, а по любому поводу орал, как на восточном базаре во время празднования Нового года, который встречают там первого мая.

Кто сглазил троллей?

Актовый зал постепенно заполнялся. В зале над сценой сияла свежей краской надпись "Добро пожаловать на конференцию!"
Гости переговаривались между собой. Звучал французский, английский, немецкий акцент, но все прекрасно понимали друг друга и радовались встрече, или заново знакомились, приветствовали друг друга, шутили, тянулись с поцелуями и рукопожатиями через ряды, рассаживались на мягких креслах, увлеченно изучали программки. Ректор АДПО, очень полная дама по имени Светлана Пафнутьевна, из-за кулис поглядывала, как заполняется помещение, и неодобрительно переводила взгляд на часы. К полной и дебелой мадам-ректору подошла маленькая и тщедушная профессор Кулемина, которая отвечала за последовательность концертных номеров, перемежающих традиционные выступления руководителей Академии.
- Кому интересно сборище древних старикашек и старушонок! То же, что коллекция пыли на зеркале! Если смахнуть тряпкой, только чище станет! Не будете же вы холить и лелеять древние руины, когда можно их снести и создать великолепное современное высотное здание из стекла и бетона, - запальчиво проговорила профессор Кулемина и пригладила ладошкой жидкие кудри на макушке.

Раз в пятьдесят лет.

Молоденький лаборант Калистрат работал в своей должности всего с месяц. За это время он полностью осознал, насколько удивительным является место его службы - Академия Дополнительного Праздничного образования. Ему оно казалось сказочной страной, где все время царит атмосфера торжества. Сотрудники Академии не только досконально изучали, вели учет, проводили в жизнь различные праздники, но еще и дополняли их, препарировали, перекраивали, сшивали заново, перевертывали с ног на голову и обратно, переделывали старые на современный лад, откапывали и вовсе древние, а в новых находили отзвуки далекой старины. О любом празднике здесь знали абсолютно все!
Сегодняшний день в Академии был наполнен суетой, беготней, топотом сотен ног, звоном голосов, ворчанием уборщиц, ароматами котлет и кофе из столовой, запахом полиграфической краски, шелестом рекламных проспектов и журналов регистраций. А еще - нервотрепкой, повышением уровня адреналина, сердцебиением, валериановыми каплями, скандалом и примирением, предвкушением радости и усталости.

Гордо вздымается над широкой рекой Буной и городом Шкодрой старая крепость Розафа. Кто заложил первый камень в фундамент этой крепости? Не известно. Её история теряется в тумане илирийской древности, меж старинных жителей того времени.
Единственное, что доподлинно известно: когда-то ею владели лябы, а затем ардианы - могущественные илирийские племена. В то время всё Адриатическое побережье по другую сторону до шумного Тергеста, нынешнего Триеста было илирийским. Позднее туда пришли римляне, затем славяне, норманы, венецианцы, турки и многие другие иноземные народы. На протяжении веков иссушенные холмы под стенами Розафы и сами стены крепости напитывались потоками крови тех, кто её штурмовал, и тех, кто её оборонял. Иноземцы приходили и уходили, а наш народ твёрдо стоял на этой илирийской земле.

Варя Полоцкая сегодня пришла из школы расстроенная: ей поставили за диктант четыре. Но что самое обидное: она не сделала в диктанте ни единой ошибки! Просто она так пишет букву «о», соединяя ее крючочком снизу, а не сверху или посередине. И вот учительница решила, что Варина «о» с крючочком не «о», а буква «а» и без крючочка. Ну не могла Варя написать слово «коряга» через «а», не могла, да любому троечнику ясно, что это слово пишется через «о». И как она ни пыталась доказать это учительнице, та даже слушать ее не захотела. И вот ей, круглой отличнице, ставят за полугодие четверку по русскому языку – это ж форменное безобразие, величайшая несправедливость и вообще...
Мама выслушала ее жалобы в этот раз как-то рассеянно, вполуха, только развела руками: «Ох, дочка, ты на своем веку еще столько несправедливости встретишь... Ну четверка и что?.. Что она будет значить для тебя лет эдак через двадцать?»

Ненавижу сумрак! Ненавижу! Хоть дядя Сок и говорит, что ненависть – чувство нехорошее, но я все равно ненавижу! И буду ненавидеть всегда! Я люблю свет! Много света! Люблю всходящее утреннее солнце, люблю утреннюю зарю, люблю голубое чистое полуденное небо, люблю даже грустное заходящее солнце. Ведь закатный свет – тоже свет! Я и лунный фальшивый полусвет научился ценить только здесь. Ведь в этом месте, где я сейчас, нет даже лунного отблеска: всегда и везде сумрак. Можно сколь угодно наблюдать за небом – если можно назвать небом это окружающее пространство – оно не изменится. Да и не небо это вовсе. Это просто фон (так сказал дядя Сок и я с ним полностью согласен), причем фон, про который забыли. Здесь нет верха и нет низа, потому что все обитатели этого мира как бы парят в нем, в чем, поверьте, нет ничего привлекательного. И времени здесь нет. «Здесь безвременье», – говорит дядя Сок.

Девочка Оля глотала от обиды слезы: все ее сверстники катаются сейчас на санках с гор, скользят на коньках по катку, совершают лыжные прогулки по утреннему лесу; да и просто – прыгают через скакалки дома, ходят друг к другу в гости, пьют чай с конфетами, и только она – девочка Оля – сидит дома. Вернее, лежит в кровати и никуда не выходит. А ее пичкают ужасно горькими лекарствами, колют ужасно больными уколами, грозятся положить в больницу на операцию. Девочка Оля болеет, поэтому глотает от обиды слезы и ждет, когда эта проклятая болезнь уберется от нее подальше.
Оля боится, сама не знает чего, на душе тоска и обида. Как будто кто-то невидимый и жуткий нарочно хочет убить ее, и защиты не найти. И что этот невидимка сейчас где-то рядом, выжидает удобного случая. Вдруг из самого дальнего угла стала надвигаться непонятная странная тень, даже не тень, а тьма, которая кусочек за кусочком «съедала» комнату, и все «съеденные» предметы, несмотря на наступившее солнечное утро, разглядеть было невозможно. Оля хотела закричать, но крик застрял в горле, и ей оставалось только наблюдать, как тьма подползает к ней все ближе и ближе. Но неожиданно из окна прилетел солнечный лучик, преградив грозной тени путь к Олиной кроватке.